Подъезжаем к границе Лит­вы! Господа, просим предъявить паспорта! — эту уже из­дали доносившуюся фразу повторяет латвийский полицей­ский, входя в наше купе.

Едва он уходит с паспортами, раздается новая команда:

—        Прошу подготовить багаж для таможенного осмотра.
Начинается возня с чемоданами, узелками, портфелями,

завязываются мелкие споры о вещах, которые запрещено вывозить из Латвии.

Вот уже граница. Смотрю в окно. Вспоминаю 1917 год, когда я проезжал впервые по этой железной дороге. Тогда, девять лет тому назад, она была совсем новой...

Но воспоминания прерывает голос литовского погранич­ника :

—        Приготовить паспорта!

Опять проверка, уже другие таможенные чиновники ро­ются в дорожном скарбе пассажиров. Проверяют, не везет ли кто папирос, чулок или спиртного больше, чем положено ввозить в Литву без пошлины.

Вот и Ионишкис, первое местечко Литвы, с высокой башней костела и жалким, покрытым толем бараком вме­сто вокзала.

—        Да, границы, границы.,. Еду из Хельсинки в Берлин,
уже три границы проехал, еще предстоит четвертая. Да еще
польский коридор...— не то шутливо, не то иронически проворчал понемецки солидный господин, часто дымивший си­гарой.

— Бывало хуже,— возразил, оторвавшись от чтения, до сих пор ни слова не проронивший гражданин с явно эстон­ским акцентом.— Во время германской оккупации даже гра­ницы уезда нельзя было перешагнуть без разрешения. Гос­пода немцы этого не чувствовали, но местные люди не за­были.

Никто не был склонен продолжать этот разговор. Корот­кая июльская ночь уже наступила, и все улеглись, стали засыпать.

Лег и я, хотя знал, что не засну. Как и всегда, ночное пу­тешествие было для меня мучением. Поворачиваясь с боку на бок, слушая бесконечный колесный перестук и пересвист маневрирующих паровозов во время долгих стоянок, я все думал, вспоминая прошлое, стараясь угадать, что готовит будущее.

Перед мысленным взором возникали близкие и родные лица провожавших меня в Риге друзей, матери, жены, ма­лютки сына, цветы, объятия, поцелуи, напутствия, добрые пожелания успехов в новом месте, на новой работе.

Мне много раз приходилось бывать в Литве по разным поводам. Но на сей раз я возвращался на родину на посто­янную работу. Уже не на короткий срок, а навсегда расста­вался я с Ригой, близким моему сердцу городом, в котором провел первые 27 лет своей жизни.

Вспомнился вчерашний день. Прощаясь с Ригой, я побы­вал на загородном кладбище, где похоронены отец и трое моих братьев. Воспоминания об отце уносят меня к детским и отроческим годам. Отца я знал только в детстве и только стариком: он умер, когда мне шел четырнадцатый год, а ему минуло 75 лет.

В памяти воскресают длинные зимние вечера моих дет­ских лет. Так уютно было прислониться к отцу или сидеть у него на коленях у печи, смотреть на пламя, помешивать _г уголья кочергой, подкладывать новые поленья и слушать бесконечные беседы, которые отец почти каждый вечер вел с соседом Ярошунасом. Из этих бесед я многое узнал о жиз­ни отца, а коечто и о деде.

Судя по этим рассказам, мой дед  Казимерас Палецкис

умер в возрасте 85 лет, после восстания 1863 года. Выходит,

что дед родился около 1780 года,  когда  еще существовала

  Речь   Посполита — ПольскоЛитовское государство,  а Россией правила Екатерина II